ОДЕССКИЙ РОМАНТИК ЭДУАРД БАГРИЦКИЙ

птицелов

кар­ти­на  Ген­на­дия Шлы­ко­ва “Пти­це­лов” (одно из дру­же­ских про­звищ поэта Эду­ар­да Баг­риц­ко­го)

Эду­ард Геор­ги­е­вич Баг­риц­кий (Дзю­бин) родил­ся 3 нояб­ря 1895 года в семье одес­ских евре­ев, что про­жи­ва­ли на Базар­ной ули­це. Его отец, Годель Дзю­бин содер­жал галан­те­рей­ную лав­ку и желал, что бы сын так же стал ува­жа­е­мым чело­ве­ком. «…Их меч­той было сде­лать из меня инже­не­ра, в худ­шем слу­чае док­то­ра или юри­ста» писал в авто­био­гра­фии Баг­риц­кий. Одна­ко, тихий неук­лю­жий маль­чик испы­ты­вал отвра­ще­ние к точ­ным нау­кам. Его влек­ли жаж­да при­клю­че­ний и дух сво­бо­ды. Его мани­ли пару­са, море, порт, куда уче­ни­ком он часто сбе­гал с заня­тий. Хотя он так и не научил­ся пла­вать: с девя­ти­лет­не­го воз­рас­та и до смер­ти (16 фев­ра­ля 1934 года) он стра­дал жесто­кой брон­хи­аль­ной аст­мой.

Одна­жды Баг­риц­кий ска­зал мне, — вспо­ми­нал Кон­стан­тин Пау­стов­ский, — что аст­ма — это типич­ная болез­нь еврей­ской бед­но­ты, еврей­ских месте­чек, зажа­тых и тес­ных квар­тир, про­пи­тан­ных запа­хом лука, сухо­го пер­ца и какой-то едкой кис­ло­ты. Ею про­пи­ты­ва­лось до само­го кор­ня все — запла­тан­ные сюр­ту­ки ста­ри­ков, рыжие пари­ки ста­рух, вся шат­кая мебель, все пыш­ные и душ­ные подуш­ки в розо­вых мут­ных напер­ни­ках, вся еда. Даже чай отда­вал этой кис­ло­той, буд­то оки­сью мед­но­го само­ва­ра

Воз­мож­но, имен­но про­ти­вясь местеч­ко­вой рути­не и обы­ден­но­сти, ком­пен­си­руя при­род­ную болез­нен­но­сть, — юный Баг­риц­кий без­гра­нич­но увлек­ся миром поэ­зии. Его ран­ние сти­хи про­сто излу­ча­ют виталь­но­сть и энер­ге­ти­ку южно­го побе­ре­жья, где «Ветер, пах­ну­щий смо­лой и све­жей рыбой, Ладо­нью влаж­ною по бере­гу водил», а «Пустын­ное солн­це сади­лось в рас­сол…».

Любой зна­ко­мый с дет­ства пред­мет, маги­че­ски обре­тал новые свой­ства. К при­ме­ру, див­ные мета­мор­фо­зы про­ис­хо­дят с сол­неч­ной яго­дой, ста­тич­ным сим­во­лом южно­го лета. Стро­ки сти­хо­тво­ре­ния «Абуз» насы­щен­ны такой  образ­но­стью, что созда­ет­ся почти физио­ло­ги­че­ское ощу­ще­ние дви­же­ния, а в лицо, кажет­ся, летят мор­ские брыз­ги…

Све­жак над­ры­ва­ет­ся. Прет на рожон
Азов­ско­го моря коры­то.
Арбуз на арбу­зе — и трюм нагру­жен,
Арбу­за­ми при­ста­нь покры­та
.…
В густой боро­дач уда­ря­ет бурун,
Чтоб брыз­га­ми вдрызг раз­ле­теть­ся;
Я выбе­ру звон­кий, как бубен, кавун -
И ножи­ком выре­жу серд­це…

Густы­ми бараш­ка­ми море пол­но,
И трут­ся арбу­зы, и в трю­ме тем­но…

погрузка арбузовВ Одес­се Баг­риц­кий жил бед­но и неустро­ен­но. Сколь­ко-нибудь зна­чи­тель­ных лите­ра­тур­ных зара­бот­ков у него не было. Леген­дар­ная газе­та “Моряк”, с кото­рой Баг­риц­кий сотруд­ни­чал, рас­пла­чи­ва­лась с ним ячне­вой кру­пой, соле­ной киль­кой и таба­ком. Осе­нью 1925 года, Вален­тин Ката­ев, с помо­щью уго­во­ров и посу­лов, вывез отча­ян­но упи­рав­ше­го­ся Баг­риц­ко­го в Моск­ву. В рома­не “Алмаз­ный мой венец” Вален­тин Ката­ев подроб­но рас­ска­зы­ва­ет об этом судь­бо­нос­ном для поэта собы­тии. В этом авто­био­гра­фи­че­ском рома­не Баг­риц­кий фигу­ри­ру­ет под име­нем “Пти­це­лов” (из-за сво­ей стра­сти к ком­нат­ным пти­цам).

bagritsky_1Из-за сме­ны кли­ма­та, и обост­рив­шей­ся аст­мы, Баг­риц­кий в Москве не мог даже ходить по редак­ци­ям. Выру­чи­ли пере­брав­ши­е­ся туда “одес­ские лите­ра­тур­ные маль­чи­ки”, кото­рые начи­на­ли в Одес­се с лит­круж­ков “Зеле­ная лам­па” и “Кол­лек­тив поэтов”,  Они, — вспо­ми­нал Пау­стов­ский,- “рас­хва­та­ли у Баг­риц­ко­го все при­ве­зён­ные сти­хи — весь этот роко­чу­щий чер­но­мор­ский рас­сол, все пою­щие стро­фы, пах­ну­щие, как водо­рос­ли, рас­тёр­тые на ладо­ни”. И раз­нес­ли их по всем мос­ков­ским жур­на­лам. Хотя Баг­риц­кий язви­тель­но отно­сил­ся к кри­ти­кам:

А кри­тик эа биб­лей­ским само­ва­ром,
Вин­то­об­раз­ным окру­жен уга­ром,
Гля­дит на чай­ник, бро­вью шеве­ля.
Он тянет с блюд­ца — в сто­ро­ну мизи­нец,
Каль­со­ны хло­па­ют на мезо­ни­не,
Как вым­пел пожи­ло­го кораб­ля…

сто­лич­ные кри­ти­ки отме­ти­ли его выда­ю­щи­е­ся спо­соб­но­сти.

Сам поэт, оце­ни­вая свое твор­че­ство, писал: «меня ино­гда упре­ка­ют в неко­то­рой непо­нят­но­сти. Это про­ис­хо­дит отто­го, что я часто увле­ка­юсь слож­ны­ми обра­за­ми и срав­не­ни­я­ми». Судя по мно­го­чис­лен­ным вос­по­ми­на­ни­ям, боль­шое зна­че­ние при­да­ва­лось имен­но фор­маль­ной сто­ро­не твор­че­ства. Это было харак­тер­но пери­о­ду лите­ра­тур­но­го роман­тиз­ма, сво­бо­ды твор­че­ства и поле­та духа. Хотя поэ­ти­кой Баг­риц­ко­го оста­ва­лась обыч­ная жиз­нь:

«Я пел об арбу­зах и о голу­бях,
О бит­вах, убий­ствах, о даль­них путях,
Я пел о вине, как поэту при­ста­ло…»

Есте­ствен­но, коло­рит­но­сть южных база­ров и про­дук­то­вых лавок, их почти фла­манд­ская живо­пис­но­сть нашла свое отра­же­ние в сти­хо­тво­ре­ни­ях Баг­риц­ко­го. Прав­да, пода­ча была сде­ла­на с наро­чи­то-гру­бо­ва­тым «пан­тагрю­элев­ским юмо­ром”: после полу­го­лод­ных лет, столк­но­ве­ние поэта и окру­жа­ю­ще­го мещан­ско­го изоби­лия вызы­ва­ет у него неод­но­знач­но­сть, что мож­но наблю­дать в сти­хо­тво­ре­нии «Встре­ча». В нем даже усмат­ри­ва­ет­ся нечто мифи­че­ское и смеш­ное –  эда­кая эпи­че­ская “бит­ва Поэта с Едой”:

багрицкий_книгаМеня еда арка­ном окру­жи­ла,
Она вста­ет эпи­че­ской угро­зой,
И круг ее нераз­ру­шим и стра­шен,
Испа­ри­на подер­ну­ла ее…
И в этот день в Одес­се на база­ре
Я заблу­дил­ся в гру­дах поми­до­ров,
Я средь арбу­зов не нашел доро­ги,
Череш­ни заве­ли меня в тупик,
Меня сте­на тво­рож­ная обста­ла,
Сте­кая сыво­рот­кой на булыж­ник,
И нозд­ре­ва­тые обры­вы сыра
Гро­зят меня обва­лом раз­да­вить.
Еще — на гра­дус выше — и уда­рит
Из бочек мас­ло рас­ка­лен­ной жижей
И, набу­хая жел­ты­ми пры­ща­ми,
Обдаст каме­нья — и зальет меня.
И сине­мор­дая тупая брюк­ва,
И кры­сья, узко­ры­лая мор­ко­вь,
Капу­ста в бук­лях, репа, над кото­рой
Сул­та­ном поды­ма­ет­ся бот­ва…
И я один сре­ди враж­деб­ной стаи
Людей, забро­ни­ро­ван­ных едою,
Поте­ю­щих под солн­цем Хаджи-бея
Чистей­шим жиром, жар­ким, как смо­ла.
И я мечусь средь живо­тов огром­ных,
Сре­ди гру­дей, округ­лых, как бочон­ки,
Сре­ди зрач­ков, в кото­рых отра­зи­лись
Капу­ста, брюк­ва, репа и мор­ко­вь...

В стро­фах все «язы­че­ское», плот­ское, — про­хо­дит у Баг­риц­ко­го гор­ни­ло искус­ства и куль­ту­ры, в резуль­та­те чего полу­ча­ет­ся «пун­цо­вый рак, как рыца­рь в крас­ных латах» — строч­ка, может быть, клю­че­вая для пости­же­ния его поэ­ти­ки.

Мы пере­хо­дим рыноч­ную пло­ща­дь,
Мы оги­ба­ем рыб­ные ряды,
Мы к погре­бу идем, где на две­рях
Отби­та над­пись кистью и линей­кой:
“Пив­ная гос­за­во­дов Пище­т­рест”.
Так мы сидим над мра­мор­ным квад­ра­том,
Над пивом и над рака­ми — и каж­дый
Пун­цо­вый рак, как рыца­рь в крас­ных латах,
Как Дон-Кихот, бес­си­лен и усат.

Я гово­рю, я жалу­юсь. А Лам­ме
Кача­ет голо­вой, выла­мы­ва­ет
Клеш­ни у рака, чмо­ка­ет губа­ми,
При­хле­бы­ва­ет пиво и гля­дит
В окно, где про­плы­ва­ет по стек­лу
Одес­ское про­со­лен­ное солн­це,
И ветер с моря поды­ма­ет мусор
И стол­би­ки кру­жит по мосто­вой.
Все выпи­то, все съе­де­но. На блю­де
Лежит опу­сто­шен­ная бро­ня
И кар­ди­наль­ская тиа­ра рака.  (1923, 1928)

Любая мате­ри­аль­ная суб­стан­ция ста­но­вит­ся у Баг­риц­ко­го зре­лищ­ной. Его сти­хи узна­ва­е­мы по яркой избы­точ­но­сти веще­ствен­но­го мира, его изобиль­но­сти, плот­но­сти. Каж­дый пред­мет рас­смот­рен, при­чем – взгля­дом худож­ни­ка:

А ночь насы­па­ет в мои гла­за
Голу­би­ных созвез­дии пух.
И пря­мо из про­рвы плы­вет, плы­вет
Вит­рин вос­па­лен­ный строй:
Чудо­вищ­ной пищей пыла­ет ночь,
Стек­лян­ной нале­дью блюд…
Там всхо­дит огром­ная вет­чи­на,
Пун­цо­вая, как закат,
И пери­стым обла­ком влаж­ный жир
Ее обво­лок вокруг.
Там яблок румя­ные кула­ки
Выла­зят вон из кор­зин;
Там ядра апель­си­нов пол­ны
Взрыв­ча­той кис­ло­той.
Там рыб чешуй­ча­тые мечи
Пыла­ют: “Не запла­ти!
Мы голо­ву — прочь, мы руки — долой!
И кинем голод­ным псам!”
Там круг­лые тор­ты сто­ят Моск­вой
В крем­лях леден­цов и слив;
Там тыся­чу тысяч пирож­ков,
Румя­ных, как дет­ский сад,
Осы­па­ла сахар­ная пур­га,
Исты­кал цукат­ный дождь…
А в дверь нена­ро­ком: сто­ит атлет
Средь сине-баг­ро­вых туш!
Погиб­шая кро­вь быков и телят
Цве­тет на его щеках…
Он вытя­нет руку — весы не в лад
Кач­нут­ся под тягой гирь,
И нож, раз­ре­за­ю­щий сала пла­ст,
Летит пав­ли­ньим пером<1926>

Об эру­ди­ции Баг­риц­ко­го ходи­ли леген­ды, его фено­ме­наль­ная память хра­ни­ла тыся­чи поэ­ти­че­ских строк, ост­ро­умие поэта не зна­ло пре­де­лов, а доб­ро­та его согре­ла не одно­го поэта 20–30-х годов.

Одним из пер­вых Баг­риц­кий отме­тил талант моло­дых А.Твардовского, Дм. Кед­ри­на, Я.Смелякова. К нему бук­валь­но ломи­лись начи­на­ю­щие поэты с прось­бой выслу­шать и оце­нить их сти­хи. Баг­риц­кий выве­ши­вал объ­яв­ле­ния “Нико­го дома нет!”, отве­чал по теле­фо­ну жен­ским голо­сом — ниче­го не помо­га­ло. В резуль­та­те, сидя “по-турец­ки” на диван­чи­ке, тес­но при­сло­нив груз­ное тело к сто­лу, он попы­хи­вал стек­лян­ной труб­кой, в кото­рой кло­ко­тал спа­си­тель­ный аст­ма­тол и слу­шал, слу­шал тех, чей поэ­ти­че­ский взлет он уже не уви­дит… «Мне ужас­но нра­вил­ся в моло­до­сти Баг­риц­кий», — при­зна­вал­ся Иосиф Брод­ский, вклю­чив­ший его в спи­сок самых близ­ких поэтов.

Кста­ти, Баг­риц­кий был не толь­ко хоро­шим поэтом, но и бли­ста­тель­ным пере­вод­чи­ком Робер­та Берн­са, Тома­са Гуда и Валь­те­ра Скот­та, Джо Хил­ла и Назы­ма Хик­ме­та, Мико­лы Бажа­на и Вла­ди­ми­ра Сосю­ры.

В 38 лет – в клас­си­че­ском  воз­расте поэтов — Эду­ард Геор­ги­е­вич Баг­риц­кий  умер в крем­лев­ской боль­ни­це, а не погиб той «слав­ною кон­чи­ной, как Иосиф Коган», о кото­рой меч­тал. Но в поэ­зии сереб­ря­но­го века он на века занял почет­ное место.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *